Альберто Онгаро. «L'Europeo», №23, 1968 год.

Интервью с мамой Адриано Джудиттой.

Мне достаточно было того, чтобы он не стал разгильдяем, чтобы у него была хорошая профессия, хорошая жена и дети, и чтобы он жил обычной спокойной жизнью. Но посмотрите теперь, какой сын у меня получился! Король. Все ему радуются, мальчишки на улице его останавливают и называют по имени, «Адриано, Адриано», когда он открывает рот, все начинают смеяться, а когда он поет, то вокруг начинается сумасшествие. А я-то думала, что он из всех моих детей был единственным, кто не умел петь, кто не имел ни малейшего представления о том, как нужно петь, он, Адриано! В нашем доме у нас все пели. Я, мои дочери, мой старший сын. Я даже когда работала за швейной машинкой клала себе на колени книжечку с неаполитанскими песнями и разучивала их наизусть. Адриано же почти не пел, по крайней мере, будучи маленьким. А когда он начал наконец петь этим своим причудливым голосом, вытанцовывая свои чуднЫе па, мне казалось, что настало время хвататься за голову и рвать на себе волосы. Казалось, что у меня растет форменный поганец и разгильдяй.

Почему Вы боялись, что Ваш сын станет разгильдяем, синьора?

Я Вам скажу так, Адриано был хорошим парнем, очень простым, всегда счастливым и довольным, веселым, ему нравилось изображать из себя клоуна, говорить ерунду, развлекаться с друзьями. Мы жили на улице Глюк, это улица на окраине города, и мы были очень бедны. Мой муж работал продавцом продукции Mellin, знаете, эти бисквиты для детей, а я была швеёй. Когда мой муж умер, в 1951, я должна была содержать семью своим трудом и, работая целыми днями, у меня было очень мало времени, чтобы заниматься моими детьми. Адриано утром шел в школу, а днем я отправляла его в часовню к монахам, там был приходской молодежный клуб, где он играл в мяч с другими ребятами, делал то, что ему хотелось, находясь при этом в безопасности. По крайней мере, я была уверена, что там он в надежных руках. Когда мне приходилось работать очень много, я просила священников, чтобы они оставили у себя Адриано после ужина, до 10 или 11 вечера, а потом я шла забирать его домой. Я знала, что там он в безопасности, но в то же время я за него беспокоилась. «Что он будет делать в жизни?» – спрашивала я себя. Учиться ему не нравилось. Казалось, что в школу он ходил лишь для того, чтобы увидеться с друзьями и в очередной раз построить из себя клоуна. Когда учитель его спрашивал, он всегда отвечал на манер тех эксцентричных монологов, которые теперь говорит на ТВ, говорил те же бессмысленные вещи, которые говорит и теперь. "Челентано, иди к доске!" - говорили ему. "Кто, я?" - отвечал он. "Я кто?" А потом он озирался по сторонам, как будто искал кого-то рядом, а все вокруг смеялись. В общем, устраивал спектакли. В приходе было то же самое. Священник говорил, а Адриано его передразнивал, читал проповеди мальчишкам своего возраста, как если бы сам был священником - и снова спектакль, и снова смех. Но он не может идти так и дальше по жизни, изображая из себя клоуна, говорила я себе, нужно найти ему какое-то занятие. Когда он оставил школу, я отправила его работать. Но он болтался из одной профессии в другую как ни в чем не бывало, и куда бы он не пришел, он везде делал одни и те же вещи, он везде показывал свои эти, как же они называются... Скетчи? Говорил все время какие-то глупости. Когда же он потом принялся петь и играть, приводить в дом друзей, которые пели и играли, и выходить по вечерам с друзьями, чтобы пойти петь и играть, я начала серьезно беспокоиться. Похоже, подумала я, он хочет стать артистом варьете. Он себя угробит, он станет разгильдяем и подлецом.

Почему Вы думали, что артисты варьете разгильдяи и подлецы?

Ну, я не знаю, правильное ли слово я подобрала... Артисты варьете всегда навевали на меня тоску и вызывали... Как бы это сказать? Чувство неприязни. Все эти полуголые женщины, которые пели «Viva la felicità» (прим. «Да здравствует радость»). Ну какое счастье, неудачники? Все эти пляски, все эти сальные шуточки, перья и блестки. Помилуй Бог. Меня пугала мысль о том, что Адриано мог стать таким же, как эти люди. Так что когда я увидела, что он встал на этот путь, я начала отвешивать ему тумаки. Я его поколачивала, когда он выходил вечером с друзьями, чтоб отправиться петь и играть в очередном клубе, и поколачивала, когда он оттуда возвращался. В те времена был один известный танцовщик, Доссена, он уже умер. В общем, он приходил иногда за Адриано. Я чуть было и ему не отвесила пару тумаков, этому Доссена. Потому что именно он повел Адриано в Taverna Mеssicana, чтоб подзаработать там немного денег. Когда Адриано принес домой эти бумажки по 1000 лир, всего парочку насколько я помню, я кинула ему их в лицо. Я ему сказала, чтоб он их забирал обратно. Я не хотела этих денег. Это были грязные, развратные деньги. Адриано, бедняжка, очень обиделся тогда. Но мне было действительно страшно, что он себя погубит, и мне казалось, что не было другого способа, чтобы спасти его, кроме как отвешивать ему оплеухи.

Я прекратила это делать лишь после фестиваля рок-н-ролла в Palazzo del ghiaccio, в день первого большого успеха моего сына. Адриано поехал туда с температурой под 39. Я его сопровождала с термометром, таблетками и пилюлями в сумочке. Не знаю, видеть его выступающим на сцене с этой высокой температурой меня растрогало. Я больше его не пилила. Может, я приняла то, что он пошел своей дорогой, даже если бы это не принесло ему большого успеха.

А какую работу выполнял Ваш сын, прежде чем решил заняться пением?

Да всякую. Сантехник, помощник в типографии, точильщик, часовщик. Но как только он обучался чему-либо, он тут же бросал это дело и начинал учиться другому. И обучался он всему на «отлично». Я помню, как он начал учиться точильному делу. Он не был одним из тех точильщиков, которые ходят по улицам, а точильщиком в мастерской со всеми этими машинками, инструментами. Чтобы обучиться мастерству, он взял пару ножниц из дома и забрал их с собой. Это были большие ножницы, специально для портных. И он их поточил. Да поточил так, что когда он снова принес их домой, казалось, что это были ножницы для стрижки ногтей! А однажды к ним в мастерскую пришел мясник и принес большой мясницкий нож на заточку. Адриано его взял и поточил. Через пару дней мясник вернулся, чтобы забрать свой нож, и Адриано его ему отдал. Но теперь он казался скорее перочинным ножичком.

«Но это не мой нож!» - кричал мясник.

«Как не Ваш? А чей же он?» - ответил Адриано. – «Смотрите, здесь даже и имя Ваше выбито».